CУММА
ПРОПИСЬЮ В РИФМАХ
Сергей ПОДОБЕД: Жить хочется
достойно, не кланяясь
Образ
«типичного представителя профессии» — почти как
образ «дубины народной войны» в произведении Л.Н.
Толстого «Война и мир».
Всем известно: хирург
грубоват, немногословен, физически силен. Глаза
добрые.
Стихи Сергея Подобеда и
сам Сергей Подобед совершенно не сочетаются с
«настоящим банкиром».
Поэтому, чтобы не
расставаться с дорогим нашему сердцу образом
представителя профессии, мы решили представить
читателю не «работника финансовой сферы», а
автора стихов Сергея Подобеда
Биографическая справка
Родился в 1963 году в Москве.
Окончил Московскую
государственную
академию печати.
В настоящее время
является вице-президентом Судостроительного
банка.
— «Мы — русские»,
степняк с лисьим норовом... Не слишком-то
политкорректно. Не боитесь подставляться?
— Не боюсь. Нельзя
подставиться тем, чего нет, — если я правильно
понял ваш намек. Вы ведь о национализме? Я вырос в
то время, когда само это понятие если и
существовало, то где-то очень далеко от меня — в
специфически «интеллигентской» или, наоборот,
убогой и дремучей среде. Мимо прошло. Я и теперь,
знакомясь с человеком, меньше всего думаю, кто он
по национальности. Это уже потом, если мой
знакомый выдает неадекватную, на мой взгляд,
эмоциональную реакцию — излишне экспрессивную
или «замороженную», я вспоминаю, что он, например,
грузин или эстонец. Хотя встречаются
хладнокровные грузины и несдержанные эстонцы.
Что же касается
«степняка», так это чистый образ, пришедший даже
не из реальной истории, а из каких-то кинофильмов,
увиденных в детстве: пожар, кони ржут, женщины и
дети прячутся... И кто-то коварный в шапке с лисьим
хвостом. Вообще-то это глупое занятие —
разбирать, откуда появился образ.
— Зато интересное.
Ваш лирический герой тоже не ангел: то ли
разбойник с большой дороги, то ли богоборец. У
меня было другое представление о банкирах.
— Ну это же не я, а,
как вы справедливо заметили, лирический герой. Он
— моя попытка понять внутреннее состояние
человека в период слома, преодоления и создания
чего-то нового: новой Руси — России. Одно из моих
ранних стихотворений, я бы даже назвал его
программным, называется «Будет дом!».
А банкир — это только род
занятий.
— А лирический герой
— эмоциональный слепок автора...
— Но когда вам
хочется треснуть кого-нибудь по башке, вы, как
правило, сдерживаетесь. Я надеюсь. Проявления
эмоциональной безоглядности у меня случались: я
несколько раз круто менял свою жизнь. Просто
поворачивался и шел в другую сторону.
— Например, из поэтов
—в банкиры?
— Например, из
химиков — в поэты. В солидном возрасте — 20 лет.
— Вы так поздно
начали писать стихи?
— Ну что-то кропал —
раннеподростковое. И понимал, что это плохо. В
общем, как у Маяковского: «думал, что стихи писать
не умею». Маяковский это мое табу и снял. Я начал
его читать как раз лет в 19—20. Раньше-то его
оценить сложно. И понял, что стихи бывают другими.
— Попробовал —
получилось?
— Можно и так
сказать. Написал три стихотворения — и увидел на
трамвайной остановке объявление о наборе в
литературную студию. Пришел — прочитал —
понравилось. Потом была другая литературная
студия, при московском отделении Союза
писателей, и неудачная попытка поступления в
Литинститут.
— И вы бросили стихи и
снова круто поменяли жизнь...
— Ничего подобного.
Стихи я, как видите, пишу до сих пор — и в моей
жизни никогда не было ситуации, когда бы они были
невостребованными, никому не интересными.
Непоступление в Литинститут — бог с ним,
поступил на редакторский факультет в Полиграф.
Время было очень интересное: начало перестройки,
поэзия в фаворе. Представления какие-то
устраивали, театрализованные действа...
— Славы хотелось?
— Общественного
признания.
— А разница в чем?
— В размерах
«общества». Я очень хорошо помню свое первое
ощущение, эмоциональный образ «общественного
признания». Я тогда еще учился в техникуме и для
какого-то семинара делал доклад о западных
спецслужбах. Меня очень интересовала эта тема, я
много что тогда накопал. Видимо, интересного —
потому что меня слушали в полной тишине без
всяких понуканий со стороны преподавателя. Вот
это чувство: я говорю — и полная тишина, и полное
внимание, и осталось в памяти как «общественное
признание».
— И как же вы нынче
без него обходитесь? Между поэтическими
выступлениями, даже чтением докладов и вашей
нынешней деятельностью — дистанция огромного
размера. Вы ведь в банке курируете безопасность,
самую непубличную сферу деятельности.
— Не волнуйтесь за
меня. Я же говорю: мне не важны размеры
«общества». В критических ситуациях решение, как
правило, зависит от меня. И слушают меня с должным
вниманием и интересом.
— Ладно, спрошу иначе:
кой черт занес вас на эти галеры? Вы снова круто
меняли жизнь?
— Как раз плавно. С
кем-то из нынешних «согалерников» я познакомился
все в той же литературной студии при Союзе
писателей. Вместе устраивали все эти поэтические
перформансы, вместе учились в Полиграфическом
институте. Вместе же осознали однажды, что
перестройка кончилась вместе с юностью, стихами
денег не заработаешь — увы! — а жить хочется
достойно, не кланяясь.
Моя работа для меня — не
галеры. Она связана с анализом информации, с
психологией. Но это далеко не все, чем я
занимаюсь.
— Об издании сборника
не думали? Материально вам это по силам, можно
издать за свой счет.
— У меня никогда не
было необходимости и потребности навязывать
стихи. Возможно, я неправ, но издание
поэтического сборника за счет автора — это
унизительная ситуация навязывания читателю
незатребованного им продукта. Поэзия широко
востребуется в предреволюционные времена и во
время революций. Как-то я не готов призывать бури
ради обретения поэтической известности.
ИЗ ЦИКЛА «МЫ – РУССКИЕ»
Рождество
У Христа за пазухой
крест да ель,
да овчинным запахом
душит темь.
От души натоплено –
не вздохнуть.
Сердцу снега хочется
зачерпнуть
и умыться холодом
на ветру,
чтоб морозец ожигом
полоснул.
И губами жаркими
радость пить
через край,
как принято на Руси.
2000
Сеча
Сердца в железо
от стрелы
запрятаны,
схоронены.
Коня
растравленная кровь
рвет жилы,
расчищая ход.
Ночь.
Звезды сорваны с груди,
на пуд подков изведены.
Врага костры,
что маяки.
Как разъяренные быки,
врываются
во вражий стан
могучие богатыри.
Не птиц нашествие,
а сталь
многоголосицей зашлась.
Схлестнулись
молния меча
воителя-бородача
и лисий норов степняка –
урвать кусок,
да и в бега,
да в степь,
в нору,
где дотемна
отлеживать себе бока.
Не гости съехались на пир,
и не вино залило мир.
Из родников тел
по мечу
стекала,
красила траву
в цвет жизни
красная вода.
Как исполины-дерева,
поверх голов цветут цветы.
Среди равнины
валуны —
оделась в камень
рать земли.
Как горы,
спят богатыри.
1995
Мы
Мы шли,
нам не хватало дня
доделать бранную работу —
из смерти, как из кирпича,
поднять до неба
дом без окон.
Мы шли,
и враг катился вспять,
из кузни
выпихнутый жаром,
когда на теле кузнеца
рубаха схвачена пожаром.
Мы шли.
Мы знали:
позади страна,
где в праздники
с высоких колоколен
во все лопатки
звонится душа
и пробирает черта
до печенок!
Отечество,
где по утрам в колодцах
черпают ведрами
живое серебро,
где петухи
куют луженой глоткой
кровавую зарю
над черною рекой.
И пусть не дождь,
а вражина-картечь,
бросаясь в пляс
под чертову гармошку
вприсядку,
вдавливает медь
нательного креста
в сердечный кожух!
Тот упадет,
другой вдвойне сильней,
как будто подхватил,
как знамя, душу.
И в штыковую
мертвецов глаза
живых бросают,
будто камни с кручи.
Ни крепостной стене
врага не уберечь,
ни страстной
искренней молитве.
Мы Богом
избраны на смерть,
мы Судьи Божьи
в этой битве!
2000
Тоска
Вилы в бок боярину,
коль не жизнь, а жмых!
Да катиться денежкой
в кошелек Орды.
Или стать дороженьке
братцем на крови,
женихов отваживать,
да мошну трясти.
А как станет золото
распирать карман,
сладить храм
на косточках
честных християн.
Да пойти монашиком
на хлеба Христа —
горше лютой смертушки
черная тоска.
1999
Храм
Со звонниц,
как из полных ведер,
расплескивают
«дин»
и «дон».
С макушкой,
выкрашенной в солнце,
бредет по полю
храм босой.
Застиранная в мел рубаха
видна с дороги
за версту.
Июльский жар
цветочных жаровень
отпугивает стрекозу.
Все закипает,
будто варево,
замешенное на огне.
И воздух,
как кисель разваренный,
размазан густо по земле.
Храм
огрубелыми ступнями
сминает
колкий срез травы,
бредет с покоса
с мужиками,
закинув на плечи кресты.
1999
* * *
Как узнаю, так убью!
И пускай затянет
душу
в водочную полынью,
чтоб не вынырнуть
наружу.
Топором пойду на дно,
чтоб сквозь муть
и
толщу ила
все глазеть
на
ту звезду,
что лгала, а не любила.
2000
* * *
Накликал пулю в гости?
Жди!
Завалится —
и с ходу к делу.
Разложит все:
как жил, что делал.
Обрубит враз: «Вставай,
пошли!».
Мы выйдем в поле.
Утро.
Тишь.
Осенний воздух
сух
и жидок.
Деревья в чешуе
листвы
неповоротливы,
как
рыбы.
О комья вспаханной
земли
споткнувшись,
грохнусь
на перину.
Подбросит выстрел
к
небу птиц,
как будто миску
опрокинул.
1999
* * *
Это в сердце —
не вырвать,
не
вытравить.
Это насмерть
в
моей судьбе.
Поэтическая
бессмысленность
пригвоздила меня
к
себе.
Ворвалась кочевою
Азией,
ятаганом снесла главу
и, к седлу приторочив
накрепко,
с места рысью
умчала
в Орду.
Виктор ВЛАДИМИРОВ
30.01.2003
|
