NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

ТРЕТЬЕ ТЕЛО ЗА ОДНУ ЖИЗНЬ
       
Любовь Небренчина
  
       Родина
       Я была «плохая девочка», шалава. Отец с матерью развелись, я убегала из дома, матери говорила, что иду к отцу, — они почти не общались. Но убедить маму, что мое место — в психушке, он смог.
       
       В палатах проходили презентации: презентовали новых сумасшедших.
       Я не была сумасшедшей, я просто жила в своем мире и никого не впускала.
       Внутрь хотели проникнуть все и заманивали меня куском сала.
       Мне делали больные сульфазиновые уколы.
       Время пошло вспять мелкими шагами.
       Ко мне пришел осознанный неподвижный страх, я боялась зайти в туннель и увидеть очередь лиц.
       Глаза не видели черную дыру туннеля, они видели ужас, повисший на стенах.
       Я села на корточки, прижалась к мерзлой стене и вспомнила...
       Вспомнила свадебную церемонию мамы, полюбившей чужого мужчину.
       Дикие пляски отца.
       Вспомнила отравившегося ежа.
       Я его хоронила, а дворовые дети кричали: «Убийца!»
       Я увидела косые глаза директрисы, она срывала мой пионерский галстук из-за того, что я верю Богу. А кому мне верить?
       Общество из-за нежелания понимать, но желания знать превращается в свору уличных собак.
       Собаки шныряют по подворотням в надежде что-то вынюхать.
       Нужно искать выход из лабиринта, или меня найдет свора, будут делать печальные уколы, и я стану психом...

       
       
В шестнадцать лет я вышла замуж — чтобы только уйти из дома. Развелась. Погрязла в наркотиках, дошла до ручки. Когда продалось все, что можно продать, и не стало пугающего зеркала — поняла: хватит. Заперлась и приготовилась к ломке. В дверь звонили, не открывала — даже маме. Несколько дней почти не вставала с матраса. Каждый нерв, каждое волокно скручивалось в жгут, и клетки лопались от боли, как почки. Гиляровский, Стендаль и «Яма» Куприна были соучастниками в моей ломке. Без таблеток, без телефона, без живой души. Но прошло и это.
       В Новокузнецке оставаться было невыносимо. Нельзя. По-любому — сорвалась бы опять. Решила уехать в Москву, к родственникам. Найти работу.
       Родственников я не нашла. Сняла себе жилье и устроилась торговать в ларек. Ну кинули меня, конечно. Деньги через три месяца закончились, да и мама звала домой.
       
       Арест
       Влипла я на вокзале. Стоило разинуть рот, как мою сумку с паспортом, билетом на поезд и остатками денег умыкнули из-под носа.
       Там ошивались два типа. Ну вокзальная шпана. Прибилась к ним: уж больно жутко было на вокзале одной. Оставалась кое-какая мелочовка, я решила снять комнату на трое суток — пока жду перевода от мамы на билет. Жилищный бизнес на вокзалах процветает. Сторговались. Деньги я заплатила сразу, вперед за все.
       На следующий вечер хозяйка, просохнув после вчерашнего, потребовала доплату. А у меня — ни копейки, да ведь и в расчете, кажется… Стали меня выгонять, деньги не отдают. Короче, вспомнила я про вокзальных дружков: телефончик, к несчастью, у меня был. Нарисовались они в момент.
       Моя роль была — размахивать ножом, их — требовать деньги. Но деньги пропиты, и ребята в порядке компенсации унесли телевизор и еще какую-то рухлядь. Конечно, преступление, а я — организатор. Хотя у жертв — ни царапинки. Они даже заявление в милицию не писали.
       Парней задержали на следующий день, когда они пытались продать телевизор. Сдали меня с потрохами, даже показали, где я их жду.
       …Я сидела на лавочке и болтала с какой-то теткой. Четко помню, как подошли ко мне, — со спины, схватили за плечи. Потом ткнули в нос удостоверение. Спросили, знаком ли мне такой адрес: Петровка, 38? Вот они и есть те самые опера с Петровки, «петры». Их было 5—6 человек, больше похожих на бандюг: бритые головы, браслеты и часы под золото… Я увидела, как запихивают в багажник подельщика, который только что показывал на меня пальцем.
       Наручники с меня так и не сняли и почему-то не разрешали смотреть за дорогой. Потом вытолкнули из машины и приказали опустить голову. Ниже, ниже!
       
       Петровка, 38
       Огромный дядька открыл кабинет, мой конвоир пошутил: «Вон твой папа, он работает в гестапо». «Папа» был такой: шкаф с квадратной коротко стриженной головой, длинными руками и кулаками размером с эту голову. Поверх майки болталась кобура. Меня завели в кабинет, усадили на высокий, привинченный к полу железный табурет около батареи, напротив привинченного стола. Одну руку пристегнули к батарее, вторая болталась, как и ноги, — не доставая до пола.
       Еще в кабинете стояли медицинская кушетка, несколько стульев для «петров», шкаф, полный каких-то мерзких предметов: ремни, отломанная от стола палка, противогаз… На столе — телефон без диска, на окне — решетки, в железной двери — глазок, замок и засовы. В комнату набились опера, двери закрыли на засов.
       Меня заставили раздеться донага. Работали слаженно. Один составлял опись, другой переписывал мои данные, третий оперативник заставил нагнуться, раздвинуть ягодицы, а потом присесть несколько раз. После тщательного обыска мне разрешили одеться и опять пристегнули к батарее наручником. Отвечать я не успевала, вопросы сыпались градом, протокол никто из них не вел, вместо этого меня то и дело пинали ногами в печень и по икрам. Это называлось «предварительная подготовка». Потом начался допрос. Если я думала над ответом больше 20 секунд, опер, стоявший за моей спиной, накидывал мне на шею мой же ремень и затягивал, отчего я теряла сознание. Очухивалась, захлебываясь слюной, слезами, соплями… И все сначала — пока не пристроилась к отведенным мне секундам и не стала отвечать: быстро, невпопад, лишь бы успеть. В соседних кабинетах допрашивали моих подельщиков; если наши показания расходились, оперативник бил меня палкой по пояснице. Несколько ударов резиновой дубиной пришлись по голове (в результате — сотрясение мозга). Между делом «петры» пересмеивались, перекидывались веселым словечком-другим. Так я узнала, что одного подельщика на допросе изнасиловали. Видимо, это тоже была форма дознания.
       После подписания протокола вызвали милицию из райотдела. Чтоб не скучать в ожидании, меня заставили встать с табурета, приспустить джинсы и нижнее белье, снять свитер. Тот, кто меня обыскивал, стал выкручивать соски. Потом отстали, угостили сигаретой. Мои волосы слиплись от крови, ноги и поясница не сгибались, опоясанные вздутыми кровоподтеками. Печень горела, перебитые ребра не давали вздохнуть, а душа захлебывалась кровью. Я знала, что это не наказание за «преступление». Это за все. Сполна.
       В другом отделе я просидела на скамейке почти трое с половиной суток, меня кормили пьяницы и проститутки. Ночью меня увезли в тюрьму. Первое, что мне приказали сделать во время обыска: раздеться донага, нагнуться и раздвинуть ягодицы…
       
Личное дело Л. Небренчиной       Тюрьма
       В книге Евгении Гинзбург «Крутой маршрут» есть такие строки о тюрьме: «Чем чище и вежливей тюрьма, тем страшнее». Это очень точно. Московская женская тюрьма, что на улице Шоссейной, не похожа на русские тюрьмы. Стены выкрашены не жуткой темно-зеленой краской, а сияют стальным цветом и гладкие, совсем не покрыты «шубой» — рытвинами и буграми.
       Двери пугают множеством стеклянных «глазков». Через каждые 5—6 метров — видеокамера и захлопывающаяся решетка. Сама камера состоит из трех комнат, этакие апартаменты: спальня, кухня, санузел. Персонал женский, исключение — силовая структура, «веселые ребята» для устрашения, они же присутствуют при «шмонах», а зачастую и сами не прочь пошарить в женском скарбе. Почти всегда «веселых ребят» сопровождает собака с неопределенным настроением: то рвется с поводка, то безразлично, высунув язык, смотрит на суету.
       В камере «старшая» — тетка в наколках — велела выбрать «шконку». Тогда еще не было перенаселения, это потом спали на кухне под столами, в проходах между нарами. В моем новом доме и выползли, облегчая душу, первые корявые строчки — про другой дом.
       
       На цыпочках, чтоб не спугнуть покой,
       с замашками, достойными воровки,
       с-под коврика достану ключ чужой.
       В дом детства дверь открою. Так неловко!
       На грампластинке пыль сквозь жизнь хранится.
       Помад-боеприпасов затхлый ряд,
       сквозь бязевую шторку свет струится,
       глаза упорно ищут чей-то взгляд.
       …Чужая. В этом доме, как в засаде.
       И я уйду. А лампы пусть горят.

       
       В тюрьме я начала вести дневники, испытывая прямо-таки наркотическую потребность в слове. Многие тетради пропали на пересылках. Одна осталась. Я назвала ее «Голый дневник». «…Я зашла в туннель. Мне было холодно и страшно. Страшно за будущее и настоящее, страшно даже за миску с супом — я боялась, что он остынет. Беззубые люди крыли матом и отбирали у меня мои мысли и леденцы. Кровати там были по очереди, и почти никогда не было мыла и воздуха…».
       В камере я не задержалась. Одной из профилактических мер у «оперих» был «перекид». Только обживешься — собирай манатки и в другую камеру, чтоб не расслабляться. За полтора года я побывала в одиннадцати камерах. Три раза сажали в карцер, один раз сразу после суда. Тогда мне разрешили иметь при себе карандаш и бумагу, чтобы я могла писать кассационную жалобу. И каждый раз на третий день я объявляла голодовку и писала заявление начальнице тюрьмы. На личном приеме она всегда говорила: «Милую вас».
       
       Суд
       Жалко, что моей начальницы не было на суде. Не помиловали меня.
       Адвокат пробормотала несколько нелепых, пустых слов. Молодой судья все шутил, и верилось, что больше трех-четырех лет не нашутит. Прокурорша явилась в предпоследний день, при погонах, быстро и непонятно что-то зачитала, попросила «десятку сроку» и растворилась в коридоре. Оставалась надежда на веселого судью.
       После выходных, помню — во вторник, он «вручил» мне девять с половиной лет строгого режима. Без улыбок.
       В мозг воткнулись и стали разрастаться там две цифры: 2005 — год освобождения и 33 — мой возраст на выходе. Они заполнили весь череп — как опухоль. Я не думала, как и чем буду жить на зоне. Вообще не думала — совсем. Только срок. Сроксроксрок… Рок-с.
       В одно душное утро меня «заказали с вещами» на этап.
       
       Этап
       Я знала, что направляюсь в Орловскую колонию строгого режима. Меня и еще одну женщину погрузили в «автозак», где уже сидели двое мужиков. Арестантская машина состоит из четырех отсеков, двух больших и двух маленьких — «стаканов»: для склонных к побегу, самоубийству, сопротивлению. Нас посадили в большую клетку, по соседству, тоже в большой, сидел один из мужчин, второй — в «стакане», «побегушник». Тронулись на вокзал. Тот, что в клетке, оказался байкером. Мужикам всегда интересно: как там сидится у этих баб, есть ли понятия тюремного мира. Байкер предложил пересесть к нему, выпить водки (ему купили солдатики из конвоя!) и потрахаться с ним. Даже пообещал подарить портативное радио. Между прочим, при больших сроках многие девушки охотно запасаются впрок мужской лаской — когда еще доведется! Некоторые беременеют. И рожают. Но мне такая профилактика как-то не глянулась.
       Тогда байкер предложил зайти к нему в гости просто по дружбе, выпить водочки и поболтать (до вокзала ехать около часу). Заплатил конвою, и меня быстренько переправили.
       Железнодорожный конвой оказался не таким покладистым. Опытные зэчки, ехавшие в вагоне, предупредили, что кушать селедку, выданную с хлебом как сухой паек, не стоит: пить-то дают, а вот сортир — по часам. Добирались около полутора суток. «На оправку» выводили трижды.
       Орловская тюрьма была грязной, об удобствах и речи нет, твари — насекомые и зубастые — кишмя кишат… Но говорят же: не тюрьма страшна, а люди в тюрьме. В орловской были не жестокие люди. Интересная вещь: если тюрьма общая, т.е. сидят в ней и женщины и мужчины, то люди в ней — причем по обе стороны дверей — человечнее, мягче. Я переписывалась с ребятами из соседних камер. Писали все, «любятину гнали». Расписывали себя, какие мы все красавцы белозубые… Вшивые, вонючие, а любви хотелось. Даже до сцен ревности доходило: такие разборки — девушки за полюбовника рожи друг другу в кровь полосовали… Причем ни та, ни другая милого своего в глаза не видели. Вот где поэзия-то настоящая!
       До этапа на зону я просидела в этой тюрьме полтора месяца.
       
Начальник зоны Ю.Я.Афанасьев - Папа (Фото Игоря Свинаренко)       Зона строгого режима
       «…Я дошла до таблички «ВХОД», вошла туда и очутилась рядом с сексапильной русалкой. Там на грядках росли помидоры и постоянно светило солнце, обжигая макушку. Я гуляла по траве до тех пор, пока не выпал пух белого снега...» («Голый дневник»)
       Нас было много, кто ехал отбывать сроки в Шаховскую колонию. Выползли из «автозака», строимся в шеренги:
       — Вы прибыли в распоряжение исправительного учреждения строгого режима Орловской области для дальнейшего отбывания срока наказания.
       Поздравляют, что ли? И было с чем. Смотри-ка, деревянные гномы, русалки, прочие веселые персонажи. Яркие цветочные клумбы слепят привыкший к серому глаз. Трехэтажные дома — жилье зэчек. Маленькие деревянные домики — медчасть, оперчасть, баня с прачечной. Поблизости столовая, на втором этаже — клуб с библиотекой. От начальника колонии Афанасьева Юрия Яковлевича так и веет состраданием к нам, падшим. За глаза его звали Папой. Я тоже. И до сих пор.
       А вон и жительницы: зеленые платья в мелкий цветочек, косыночки… Летняя форма одежды. Женские взгляды пересекаются: оцениваем одежку. Чувствую вдруг себя до одури вольной: из-за цивильного наряда, в котором по-глупому красовалась.
       На большую часть вольных вещей — запрет. Контролеры перебирали наши баулы, откладывая в сторону слишком уж яркие, вызывающие «прикиды»: короткие юбки, джинсы, прозрачные блузы…
       Обустраиваемся, жить нам на карантине 10 дней. Из динамика доносится музыка, которая играет до 22 часов. Раз музыка, значит, не все так страшно. И поскорей бы уже в зону. Воля далеко. А зона — вот она. Какая-никакая, а перемена участи…
       Заснуть долго не могла. Я понимала — это начало новой жизни. Словно я уже прожила одну жизнь, неудачную, и умерла. И вот душа моя вселилась в другое тело и переметнулась в другой мир. Надо начинать. С чистого листа. В первое свое зоновское утро я завела первый дневник.
       
       Бесполезные дети Солнца,
       Неудачное поколенье,
       Мы в потемках ищем дорогу,
       Непрозревшие. До забвения.
       ...Мы устали стучаться в окна
       И стоять у пустых заборов.
       Мы напоим коней у речки,
       Соберемся ночью, как воры.
       Бесполезные дети Солнца,
       Как мы свято во что-то верим.
       Неудачное поколенье,
       Мы уходим, захлопнув двери.

       
       
Кормили хорошо. Овса, конечно, съели не один пуд — лошадям в глаза смотреть стыдно. Но баланды не было, все по-честному. Щи или там картошечку-пюре — вылизывали тарелки. Существуют на свете «бутырские пирожные» — кусочек хлеба, посыпанный сахаром. А у нас популярны были «шаховские сандвичи» — во внутренность хлебной корки накладываешь кашу, а мякиш из коркиной внутренности — в суп. На многих зонах и такой пищи не едали.
       С мылом вот проблема. Выдадут на месяц кусок хозяйственного, режешь его на две части: половина — на мытье, половина — на постирушку. Некоторые хлеб на мыло меняли, покупали за дежурство вне очереди. Хотя купля-продажа строго запрещалась. Но так хотелось получше выглядеть! А многие опускались вконец. Загубленные души с колтунами на голове, тусклыми лицами, в немыслимом тряпье, жадно сосущие самокрутку. Вроде и блеснет в глазах огонек, заглянешь в следующую минуту в глаза, а уже потух взгляд. Одна серенькая, она же голубая мечта: покурить бы сигаретку с фильтром да на запарку чая раздобыть…
       Одна такая была, прямо ведьма с виду. Они с сыном девочку изнасиловали. В мужских зонах это статья страшная, насильников свои карают беспощадно. Сына этой тетки в тюрьме «опустили», он удавился. А она совсем человеческий облик потеряла. Ходит полуголая по двору, бормочет, скулит, молится, мочой вся пропахла… Ее бы, конечно, в психушку, а не на строгий режим. Бабы этой жуткой даже убийцы сторонились. Но бить — не били и вообще не трогали, даже словом не задевали. Хотя на женской зоне все страсти намного ярче, и круче, и откровеннее, чем на мужской. И жестокость, и жалость, и любовь, и коварство. А уж зависть такая — затылок прожигает. И за какую-нибудь тряпку кружевную или за мыла кусок горло перегрызут — только так.
       «Крыс» — которые у своих воруют по тумбочкам — били, забивая порой, как настоящих крыс, до полусмерти. Но были и самые последние, настоящие изгои, хуже даже той насильницы сумасшедшей.
       Цыганочка одна сидела — молоденькая, шестнадцати лет, красавица, веселая, как птичка, все танцевала, бегала по травке босая и песни распевала цыганские. Где-то за тридевять земель сидел ее вроде как забытый муж, неизвестно вообще, живой ли. Они вдвоем убили семью — маму, отца и мальчика маленького. Зарубили. За какое-то барахло. Девка получила 24 года, мужик — 25. И вот что не в силах я понять: она ни о чем не жалела. Как кукла. За два года, что пробыли мы вместе, с ней ни разу никто не заговорил. Даже цыгане, которые в лагерях очень друг друга держатся, живут своими кланами, как семьей, — даже они ее отвергли.
       В общем, городок наш ничего, населенье таково… Иные — пострашнее тюрьмы. Но была Маша.
       
       Любовь
       
       Любовь — это город без власти,
       В котором не бывает пустых подъездов.
       Любовь — это женские руки на моих коленках
       И отражение безумного взгляда
       У девочки в пальто на вырост.
       На коленной чашечке трещина от ее руки,
       А любовь пульсирует на кончиках моих пальцев,
       И даже слышен шепот.
       ...На лестничной площадке ждет любовь.
       Скорее на крышу,
       Там только небо выше.
       Потерянная девственность лежит пятном на шифере,
       И зачем-то луна смеется…
       Мы занимались любовью на крыше.
       Ловили ладонями звезды и капли скупого дождя,
       Уснули, покрытые небом,
       Свежим и ласково-нежным.
       На рассвете, украв ее сон, я ушла на другую крышу,
       Ее запах был в моем теле и на кончиках пальцев ноги,
       Коленные чашечки ныли,
       Помня настойчивость ее руки.
       Что-то сладкое, лучше, чем сахар,
       Билось в теле, просилось наружу.
       Я у окна, обнаженная, жгу спички…

       
       
С Машкой я делилась всем. И радостями, и печалями, тайнами и коркой хлеба. Это преступная любовь, она карается — везде, по всей стране. Почему? Ведь это такая же любовь, как всякая другая. Наша вина, что мы — девочки и нет у меня никого роднее. Единственная родная точка в этой Вселенной.
       
       Свобода
       Во всем этом мне жилось и писалось. Я отсылала свои письма на адрес Центра содействия реформе уголовного правосудия, не надеясь на ответ. Но ответ пришел. Письмо я затерла до дыр, перечитывая. Еще бы! Ко мне едут сотрудники Центра! Вольные люди, тем паче правозащитники, — неслыханное дело в зоне строгого режима. Им понравились мои стихи! И идея объединить тюремных поэтов, может быть, даже и сборник стихов выпустить. Ко мне потекли письма со всей тюремной России, со стихами. Я тщательно и мучительно отбирала, как мне казалось, лучшее, пересылая эти тексты в Центр. И наконец настал день, когда вышел в свет заветный альманах «Тюремные хроники». Меня и сотрудников колонии пригласили в Москву в декабре 1999 года, на творческий вечер Валерия Абрамкина, к которому приурочили выпуск альманаха. Меня отпустили на пять дней.
       Это надо хорошо осознать и шкурой ощутить: железные ворота закрываются за тобой, и ты — по эту, вольную, сторону. Пять дней воли в Москве! Вот уж когда полной мерой мне было выдано товарками. Если б взгляды могли убивать, не дойти мне до ворот — расстреляли бы в упор.
       Из Москвы я навезла на весь отряд мыла и курева, счастливая была, сомнений не оставалось: мне помогут, вытащат. «Помиловку» я отправила в начале 2000 года.
       Ветер, подувший с воли, словно бы выдул из закисших мозгов страх. Жили-жили, а тут вдруг решили отправить жалобу: что мыла не дают, и прокладок нет, и вообще — женщины мы или свиньи? Причем адресовались почему-то к Жириновскому. А написать, как самой грамотной, поручили мне. И наш доктор, Князев Андрей Константинович, очень душевный человек, взялся отправить «телегу» обычной, нетюремной почтой, чтоб наверняка.
       И вот — вдруг сваливается на зону комиссия ГУИН (Главного управления исполнения наказаний). Мгновенно дознались, что писала Небренчина при содействии Князева. Афанасьев собрал общее собрание — я до сих пор думаю, что он ставил какой-то психологический эксперимент. На повестке дня вопрос: как реагировать на вопиющий поступок Любы Небренчиной? Не посадить ли ее, допустим, в карцер? И все как одна тетки радостно подхватывают предложение Папы: конечно, в карцер! Чтоб не мутила тут. И президенту написать, что отзываем «помиловку»! (Князева не уволили только потому, что он выиграл большой грант на приобретение больничного оборудования.)
       Назавтра звонит Альперн: как там наша Люба? «В тюрьме ваша Люба», — сообщают. Шухер, конечно, жуткий. Но, как я подозреваю, задача Папы была показать всем нам настоящую цену тюремной дружбы. И он ее решил. Меня выпустили. А через несколько месяцев мне в тумбочку кто-то подложил бритву и стукнул в спецчасть. Не хотела зона меня отпускать!
       Но пришлось.
       Через полгода, в августе, вызывают с фабрики. Я заглядываю надзирателю в глаза, придерживаю рукой сердце, чтоб не выскочило. Да или нет? Да. Президент, как начальница женской тюрьмы, миловал меня. На сборы — несколько часов.
       Кладу в сумку книги, архивные письма, свои тетрадки и несколько кактусов. Напоследок мимо меня строем провели с фабрики отряд. Я ушла с тяжелым и необъяснимым чувством, что свобода осталась там — с ними, с Машей.
       …С мамой мы стали совсем чужими за эти годы. Она плакала, просила не уезжать. Но я знала, что они обойдутся без меня. У мамы — муж. Парализованная после автомобильной аварии, моя сестра не нуждается уже ни в чьей близости: мозг ее спит, а на сиделках бывший муж, бизнесмен, не экономит. Мой любимый — карманник, который врал девушкам, что он пианист, — умер.
       И я — совершенно лишняя в нашем доме, том самом, о котором написала свои первые в жизни стихи.
       Может, и надо было остаться в Новокузнецке, зализать раны, ощутить почву под ногами. Но брошенность давила, не давала расправить плечи. Я уехала в Москву, стала работать в Центре. И вновь испытываю странное чувство, что моя душа переселилась и начинается жизнь в новом теле. Третьем. Больном, незнакомом, бездомном. Свободном. Совсем, совсем чужом.
       
       Любовь НЕБРЕНЧИНА
       
       
Из ходатайства в поддержку прошения о помиловании Любови Небренчиной
       
       
Любина жизнь шла на грани криминала, а иногда и за гранью. Люди, тем более молодые, часто становятся заложниками образа жизни: ценности и акценты смещаются, добро и зло в мире распределяются для них в искаженных пропорциях. Как в королевстве кривых зеркал. Однако некоторым все же удается разбить кривое зеркало и выйти в мир правильного соотношения света и тени.
       Мое длительное общение с Любой привело меня к твердой уверенности, что ей это удалось. Страдания пробудили ее душу, она начала писать стихи. Стала собирать тюремное поэтическое творчество, чтобы издать альманах тюремных поэтов.
       Пребывание в местах лишения свободы имеет странную закономерность – оно не все время воспринимается как наказание, и в какой-то момент, пробивая все степени человеческой защиты, здравый смысл, свободолюбие, тюрьма становится домом — единственно возможным местом и способом существования человека. Важно оставить человеку пути для отступления в человеческую жизнь.
       
       Людмила АЛЬПЕРН, правозащитник
       
       
2.06.2003
       

Отзыв





Производство и доставка питьевой воды

№ 39
2 июня 2003 г.

Подробности
Россия усваивает уроки катастроф
Новостей из Кармадона больше не будет
Кто кого побил? Драки футбольных фанатов в Москве
Наши даты
Безгрешный грешник. 100 лет М. Светлову
Реакция
Перепись с населением
Отделение связи
Победа, которую мы потерпели, часть 2
Расследования
Кто контролирует ВПК?
Специальный репортаж
Среднерусский СПИД
Люди
Третье тело за одну жизнь. История тюремной поэтессы
Небо притягивало его сильнее. Памяти Святослава Федорова
Власть и люди
Философия исторического мазохизма
У 11 500 российских пограничников нет крова
Финансы
Затянувшееся падение доллара
Смена курса
Экономика
Приключения в стране акционеров
Точка зрения
Даниэль Кон-Бендит: Глобализм и антиглобализм
Новости компаний
Дело о «Трех Китах»: беспредел продолжается
Скупщики предприятий действуют через суды
Прибавка к бюджету от «Газпрома»
Тупики СНГ
Приостановлен выпуск двух влиятельных изданий Белоруссии
У Украины появился гимн
Регионы
Отдайте деньги детям
Передел карты РФ: объединение областей
Санкт-Петербург
Встреча юбилея - проводы губернатора
Петербуржцам предложили потерпеть еще немного
Под шумок юбилея сняли главу городского Центризбиркома
Образование
Приемная комиссия на газоне
Как троечнику стать студентом
Спорт
Сабонис возвращается в «Жальгирис»
Размышления накануне матча Россия—Швейцария
Телеревизор
Аркадий Мамонтов: Защитим детей от взрослых
Патриотизм из пачки пельменей
Вольная тема
Социологические опросы как ненаучная фантастика россиян
«Спотыкач» Сергея Юрского
Памяти Михаила Швейцера
Свидание
Юрий Норштейн: Кто выйдет из «Шинели»?
Библиотека
Малыш и Карл Маркс
Талантливые рукописи горят
Кинобудка
Начинается XIV «Кинотавр»
«Отец и сын» Сокурова
Музыкальная жизнь
Скандал вокруг «Тату» разгорается
Сектор глаза
Петербургские выставки в Третьяковке
Культурный слой
Русские художники в Венеции

АРХИВ ЗА 2003 ГОД
96 95 94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 36 35 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

«НОВАЯ ГАЗЕТА»
В ПИТЕРЕ, РЯЗАНИ,
И КРАСНОДАРЕ


МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ


<a href=http://www.rbc.ru><IMG SRC="http://pics.rbc.ru/img/grinf/getmov.gif" WIDTH=167 HEIGHT=140 BORDER=0></a>


   

2003 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100