NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

CНАЧАЛА ВРЕМЯ ВСТАЛО В ПОЗУ, ПОТОМ — ЕМУ ПОЗИРОВАЛО
Борис ЖУТОВСКИЙ — о Хрущеве, Судоплатове, Зиновии Гердте и других «последних людях Империи»
       
Борис ЖУТОВСКИЙ на одной из своих выставок.
    
       Борис Жутовский не только известный живописец, график, фотограф, а теперь еще и мемуарист, но и автор большой галереи портретов — около трех сотен — тех, кто уже вписан в нашу с вами недавнюю историю. Беседу с ним я начал с вопроса: по какому принципу он отбирал героев своей серии?
       
       
– Любопытство и близость: я рисовал или близких мне людей, с которыми жизнь прожил, или действительно любопытных людей времени, эпохи, города, если удавалось до них, что называется, достучаться. И только с натуры.
       — А с чего все начиналось?
       — В 1970 году я отдыхал вместе с Борисом Слуцким. Говорили про жизнь, и он сказал: «Боречка, время надо рисовать, чего вы валяете дурака?». Я говорю: «Ну так садитесь, Борис Абрамович».
       А много лет спустя Фазиль Искандер сказал: «За то, что ты меня рисуешь, подарю название твоей серии: «Последние люди Империи».
       — Неудивительно, что в этой галерее довольно много художников, писателей, что там есть такие видные политики, как Хрущев. Удивляет портрет, например, выдающегося шпиона Судоплатова…
       — Так складывались обстоятельства. Как, например, судьба свела меня с Хрущевым? Это уже довольно известная история — скандал в Манеже в 1962 году.
       У меня там висели четыре картинки в разных углах, и Хрущева вынесло на них. На четвертой он уже: «А-а, это опять ты...». Так я оказался замеченным, а потом меня вставили в доклад Хрущева по поводу всех этих событий. И я получил, что называется, печать на задницу, вексель, который должен был с годами оправдать, потому что я стал публичным человеком с определенной репутацией…
       — Всего, что сказал Хрущев в Манеже по поводу работ Жутовского, воспроизвести нельзя. Но ведь потом ты его рисовал с натуры?
       — Моя покойная жена в то время работала в АПН, в редакции теленовостей. Эту редакцию создали, чтобы дать работу человеку, который едва не начал третью мировую войну, — Большакову. Когда после Карибского кризиса стало очевидно, кто такой Большаков, какова его роль, он был в 24 часа изгнан из Соединенных Штатов. В Москве решили его трудоустроить. Работать он не умел, но умело интриговал — это была его профессия. В редакцию напихали несметное количество начальственных детей: сын Круглова (министра МВД при Хрущеве), дочка Фурцевой. Моя жена там была «рабочей лошадкой», замом главного редактора.
       Там я познакомился с внучкой Хрущева. Мне его после 1962 года стало жалко. Начинал жалеть после 1962-го, но уж после 1964-го — безусловно. Я посылал ему через внучку на день рождения небольшие подарочки, а он мне в ответ — свои рассказики, лукавые, но интересные. Например: вся история 1962 года, с его слов, была затеяна Ильичевым, который хотел из членов ЦК стать членом Политбюро, для чего и была затеяна вся эта идеологическая канитель.
       — В какой форме он присылал тебе эти рассказы?
       — Передавал через внучку, она мне их старательно пересказывала. Вся эта история доигралась до того, что в один прекрасный день Хрущев позвонил мне и пригласил на день рождения. Это был последний его день рождения. Мы поехали к нему на дачу.
       А перед этим на Западе вышли его воспоминания. Моей жене, знающей английский язык, дали эти воспоминания на несколько дней: чтобы она прочитала и по-русски написала краткое резюме для высших начальников, которым важно было знать об этом, но читать самим не было ни времени, ни умения. Я всю дорогу до дачи ее уговаривал: сделай милость, задай вопросы по этой книжке. Она очень боялась, но задала несколько вопросов: о Харькове, о Власове, о финской войне. Может быть, еще были, но я помню только эти три. И он ответил.
       Потом она мне сказала: «Один к одному, как в книжке». Из чего стало понятно, что книжка наговорена именно им, он ее автор.
       Приехали мы к нему на дачу рано, часов в девять утра, и провели там часа четыре. Очень скромный был завтрак, скромный обед, а потом мы гуляли. Я ему говорю: «Никита Сергеевич, можно я, во-первых, вас пофотографирую, а во-вторых, сделаю набросок для вашего портрета?». Он говорит: «Да ради бога!». Сел на лавочку в накидке такой суконной, теплой. «Это, — говорит, — мне де Голль подарил».
       Я сделал несколько набросков, а потом приехал домой и дорисовал этот портрет. Когда мы с Хрущевым прощались, он мне сказал: «Ты уж на меня зла не держи, я ведь как попал туда, не помню, кто-то меня туда завез. И водят меня там, и кто-то из больших художников говорит: «Сталина на них нет!». Я на него так разозлился, и стал кричать на вас, а потом люди этим и воспользовались».
       Как пишут биографы художника, «после не слишком благожелательного хрущевского отзыва» 1962 года для Жутовского была закрыта всякая возможность участия в выставках в СССР. С другой стороны, скандальная «рецензия» Никиты Сергеевича способствовала бурному промоушну работ художника за границей. С 1964 работы Жутовского экспонируют в Финляндии, Канаде, Италии, Чехословакии, Польше, Германии, Испании, Франции, Англии, США. Через пять лет его даже приняли в Союз советских художников.
       Но в СССР работы его еще долго не выставлялись, разве что в 1979-м на полуофициальной выставке на Большой Грузинской в Москве. В то же время он много работал в разных жанрах — и как книжный график, и как живописец. И вовсю уже шла работа над «Последними людьми Империи».
       — Из своих 70 лет 65 живу в одной и той же квартире, в одном и том же доме, в одном и том же дворе. Поэтому публика, которая крутилась там на протяжении моей жизни, — все друзья, приятели, знакомые. Один сосед был одесский вор Рома, ныне покойный, мошенник, восемь судимостей.
       Когда я попал в аварию в 1975 году, то в больницу — в Симферополе это случилось — он через день присылал посылки, набитые шоколадом, икрой. Мне было крайне неудобно. Я пишу ему: «Рома, ты с ума сошел!». Он отвечает: «Я понимаю, ты жрать не будешь, но докторов надо кормить».
       Роскошный был парень, купил себе должность журналиста в одной из московских газет. У меня висит его фотография в мастерской, где написано: «На память Бори от Ромы». А один из моих знакомцев был в юности вором в законе, а стал заместителем заведующего отделом ЦК партии.
       — Расскажи об истории портрета Судоплатова.
       — Абсолютно невероятное стечение обстоятельств. В один прекрасный момент, придя домой к моему школьному приятелю, я встретил очень красивую, с хрипотцой, остроязычную даму — Эмму Карловну. Хозяева дома потом сказали: «Это жена Павла Анатольевича Судоплатова, заместителя Лаврентия Берии, и он теперь сидит в тюрьме». «А как же это случилось?» — «Он порядочный был человек, интересный, милый, и когда произошла вся история с Берией, Судоплатов впал в летаргический сон. Когда он проснулся, то узнал, что его за это время оболгали. Его осудили и посадили»…
       Вот такая была легенда. Эмма Карловна — одесская еврейка, бывший полковник того же самого НКВД—КГБ — вела отважную жизнь! У нее были двое сыновей: один приемный, один свой. Она шила платья, зарабатывала деньги, посылала посылки во Владимирскую тюрьму. Много лет спустя, когда Судоплатов вышел из тюрьмы, он стал заниматься литературой, переводил для Детгиза книжки — без всякого высшего образования, но он знал польский, молдавский, украинский. Книжки свои он дарил всем: у меня есть одна или две, с дарственной надписью.
       И вот в 1983 году я позвонил матери моего приятеля, которая продолжала с ними поддерживать отношения, и говорю: «Анна Геннадьевна, а что если я нарисую портрет Павла Анатольевича Судоплатова? Все-таки уже немолодой человек...». Она созвонилась с ним, тот немедленно согласился, и на следующий день или через день мы сели на машину и поехали к нему домой. Он тогда жил на улице Королева, недалеко от телецентра. Эмма к тому моменту была очень серьезно больна — болезнь Паркинсона. Я держал себя кулаком за все места, лишь бы чего лишнего не ляпнуть, потому что при моей трепливости это могло быть безумно опасно.
       Дом был странный, нелюдимый, неуютный, какие-то книжные полочки, на них засунуты фотографии, где Павел Анатольевич с курсантами школы КГБ в Киеве, с курсантами школы КГБ в Курске, несколько рисунков на стенках висят. Я говорю: «Какие любопытные картинки» (лукавил, конечно, потому что картинки были средние). Он говорит: «Ну это художник Щербаков. Наш человек». И я его спросил: «Павел Анатольевич, а не хотели бы вы написать про свою жизнь?». «Нет, — говорит, — это невозможно». Правда, потом оказалось возможным. Через какое-то время я объявил перерыв, и он пошел к Эмме Карловне. Она лежала в соседней комнате на кровати. Он прилег рядом с ней. (С Эммой Карловной у нас были дивные отношения, мы ездили к ней в гости в особняк Ягоды на улице Мархлевского. Когда он сидел в лагере, она еще продолжала жить в этом доме.)
       Он лежал, лежал, потом говорит: «Вы знаете, Боря, у нас был такой случай. Я тогда в Харькове работал и каждые выходные ездил в Одессу, за Эммочкой ухаживал. Однажды приезжаю из Одессы в понедельник, а мне говорят, что в городе объявилась антисоветская группа и расклеивает листовки. Мы сразу поняли, что листовки написаны от руки молодым человеком, потому что в слове «буржуазия» было три ошибки. Мы быстро нашли этого молодого человека и тех, кто его вдохновлял, и доложили по начальству. У нас тогда начальником был Косиор, может быть, вы слышали это имя?» — «Конечно, слышал». — «Косиор выслушал нас и говорит: «Ну, с теми, кто вдохновлял, разговор короткий. А молодого человека не трогать». И вы представляете, Боря, молодого человека не тронули». Помолчал немножко: «Много было гуманного, много»…
       — Когда ты его рисовал, ты понимал, что этот человек непосредственно занимался убийствами? Ты знал историю о Троцком, про Коновальца?
       — Начну издалека. Одним из моих ближайших любимых родственников был дядька Толя. Он воевал, был ранен, вернулся. Будучи уже раненым, сражался в войсках второго эшелона. После госпиталя пошел в военкомат на сверхсрочную службу, потому что мама его пухла с голоду, сапоги он перевязывал веревкой, это я сам помню. Закончил он свою карьеру военным секретарем у Лаврентия Берии. И оказался под ударом: когда Серов приехал обшаривать кабинет Лаврентия Берии — он как раз дежурил. Две недели потом отсидел в одиночке, его все-таки выпустили, и он быстро из органов уволился. К тому времени окончил институт автодорожный, потом стал одним из крупнейших специалистов по автомобильным шинам в России. Очень приличный был и достойный человек.
       Я помню, как он к нам приезжал. Обязательно с бутылкой водки, мамке отдавал пистолет, та его прятала в стол, он выпивал свою бутылку, наливал ванну холодной воды и ложился в нее спать до утра. Утром вставал как огурец, брал пистолет и уезжал. Это он так отдыхал. В один из его приездов я его спрашиваю: «Толька, скажи, кто такой Судоплатов?». Он посмотрел на меня белыми глазами: «Суперубийца. Чтобы духу твоего там не было». Но любопытство ведь сильнее, нарисовать такую фигуру в ту пору казалось мне привлекательным.
       — Совершенно другой человек из этой галереи «последних людей Империи» — покойный историк Натан Эйдельман. Ты его тоже рисовал…
       — Я не только его рисовал — я с ним учился в школе, с четвертого класса, мы с ним были приятелями и соседями на протяжении многих лет. Это была поразительная личность.
       Его интересовало все — от Римской империи до нынешнего дня. Он обожал рассказывать о том, что вычитал. Причем, когда он рассказывал, появлялось ощущение, что с Плутархом он пил водку, а с Екатериной Второй занимался блудом и мешал ему в этом деле один из братьев Орловых, досадно ввязываясь в их отношения. Для него История была родным домом. Он говорил: «Невозможно представить себе будущее, невозможно жить в будущем, поэтому я живу в прошлом». Больше десяти лет прошло после его смерти, а при упоминании имени Натан Эйдельман нет человека, который оказался бы равнодушным.
       Такими же были и Лева Разгон, и недавно умерший Даниил Семенович Данин. Эти люди, оказывается, с годами становятся частью твоего тела и твоей жизни. А поскольку твоя жизнь утончается, то они увеличиваются как составляющая твоего пребывания во времени.
       Нашей жизнью управляли страх и любопытство, точнее сказать, любопытство страха. Вот ты сегодня начал спрашивать про Хрущева и про Судоплатова, а не про интеллигентов, поэтов, писателей, художников. Ты начал со страха, сопровождавшего нашу прожитую жизнь. На самом деле все наши разговоры — это проблемы выживания в обстоятельствах, которые нас окружали. Чем мы сейчас отличаемся от более молодой публики? Та свобода, та куцая свобода, которая пришла сегодня в нашу страну и на нашу землю, им кажется нормальной мелочью, необходимой категорией, но недостаточной. В прошлые времена мы не могли себе даже представить, что можно так жить.
       — А кого труднее всего было рисовать из «последних людей Империи»?
       — Трудно — вряд ли, потому что это — ремесло, и ремесло отточенное. Кто-то получался, кто-то иногда не получался — это бывало, но нечасто. Трудно рисовать красивых людей, трудно рисовать человека с медальной мордой лица… Поймать похожесть и точность — а портрет должен быть похожим, это непременное условие — это очень трудно. Мало женщин рисовал: они все хотят быть моложе и красивее, а мне хочется рисовать складки и буераки. Я помню, нарисовал Маргариту Алигер. Она посмотрела и говорит: «Боречка, портрет очень хороший, только вы его никому не показывайте!».
       — Я тоже обратил внимание, что мужчин в этой галерее гораздо больше. Мне симпатичны там самые разные люди, которых я лично знал, — например, Булат Окуджава, и те, к кому относился с большим пиететом. Например, Зиновий Гердт…
       — Гердт был человек прелестнейший, гостеприимный и доброжелательный. Звоню: «Зямушка (а мы давно знакомы), я хотел бы портрет ваш нарисовать». Он говорит: «Приезжай, мой хороший!»
       Я приехал на дачу к нему, сидим, рисуем. Он уже болен, печалится: «Ты понимаешь, в чем дело, вот полгода Булат не звонит и не приходит. Ну что такое? Мы же друзья… А этот (имярек) все время приходит… Да налей-ка водки, давай за Тоника (Натан Эйдельман. — В.Т.) выпьем. Давай выпьем за нашего хорошего. Как нам жалко! Как нам жалко!.. Ты знаешь, недавно в Одессе был, зимой — ранней весной. Приехал: снег идет, сырость, грязь, какая-то гостиница жалкая. Я зашел туда: простыни мокрые, я свернулся калачиком, утром встал, весь продрог, думаю, надо пойти чего-нибудь горяченького выпить. Выхожу на улицу: солнце, чайки летают. Я хромаю по улочке. Две еврейки стоят в подворотне в тапочках. Одна другой говорит: «Хая, посмотрите, какие погоды». Другая отвечает: «Да, как жалко тех, что умерли вчера»… Он был роскошный, но с бешеным достоинством. Если кто-то повел себя дурно, он не подавал руки, не кланялся ему всю последующую жизнь, проходил мимо. Его побаивались даже. Он так мило, деликатно что-нибудь такое скажет, от чего остатки волос выпадают…
       — Империи, галерею последних людей которой ты создал, уже нет. Люди «последние» еще есть. Кого бы тебе хотелось нарисовать из тех, кого ты не включил еще в эту серию?
       — Многих… Хотелось бы нарисовать Горбачева. Я абсолютно убежден, что это личность Истории. Нарисовал бы с удовольствием Ельцина, это тоже человек Истории. Тем более что я знал его еще по Свердловску: он играл в волейбол за Уральский политех, а я — за «Уралмаш». Но политика меня не так сильно интересует и занимает. Да и надо признаться, что помельче стала публика, помельче…
       — Вот об этом я хотел сейчас тебя спросить. Ты ведь наблюдаешь людей. Что изменилось в этих лицах, в персонажах ушедшей эпохи? Что появилось нового в лицах новых людей нового времени?
       — Ремесло, профессия, страх и время на лицах откладывают свой отпечаток. И ты не можешь себе представить, чтобы римский гладиатор был с лицом современных генералов. Это же не генералы теперь, это просто должностные лица в погонах. А вспомним Чуйкова, или Рокоссовского, или Жукова — и сравним их с мордами сегодняшними…
       Время накладывает отпечаток. Наше время вялое, трусливое, жалкое. Они ни в чем не уверены, они ничего не диктуют, они все время за кого-то базарят или, как теперь говорят, лоббируют. Они — мелкая публика, и по мордам это видно. Кукольный театр из этих людей был бы одно удовольствие.
       
       Владимир ТОЛЬЦ
       
18.08.2003
       

Отзыв





Производство и доставка питьевой воды

№ 60
18 августа 2003 г.

Обстоятельства
Саддам Хусейн может скрываться в Белоруссии
Отставка Саламбека Маигова - это победа Басаева над Масхадовым
Военная доктрина РФ обанкротилась
Погоревшая армия
Подробности
МПС взяло почтовые вагоны под контроль
Иглу нашли. Осталось найти верблюда
Власти делают вид, что не замечают Видное
«Тушите свет!»
Дорогая, я увеличил президентский срок!
Реакция
Не хотите читать газету - читайте Административный кодекс
Власть рассматривает нас в нагрузку к себе
У Гнесинки отмерло правое крыло
Удельный вес детей
Расследования
Прокуроры не видят состав преступления. потому что едут в нем
Отдельный разговор
Александр Яковлев. «Диктатура двоевластия». Отрывки из книги «Сумерки»
Александр Яковлев: Чекистская партия ещё не распущена
Болевая точка
Главным врачом Моздокского госпиталя работал стрелочник
Общество
Вспышка скинфекции на «Лубянке»
Московский наблюдатель
Герт Хоф осветит Москву
Наша акция: Даешь Кузнецкий мост!
Финансы
Откуда у Минфина столько оптимизма?
Государство создало механизм по хищнической переработке народных денег
Точка зрения
Павел Краснощеков: О чем не знал Билл Гейтс
Четвертая власть
Конкурс региональных журналистов «Вопреки»
Навстречу выборам
Требуется тройник президента
Муфтий - агитатор и пропагандист
Власть лучше знает, какая оппозиция ей нужна
Десять лет без права перемены
Инострания
Америка во мгле
Мир и мы
Иосиф Кобзон - в «чёрном» списке
Чеченцы в Европе стали товаром
Регионы
Ракета тухнет с головы
Санкт-Петербург
Инфаркт Петербурга. Материалы к толковому словарю русских национальных забав
Медицина
Врачи уверены, что вирус вернется
Спорт
Анатолий Бышовец: В большом спорте совести мало
Телеревизор
Детективное агентство актеров
Новости телеканалов
«Стародум» Станислава Рассадина
Взамен литературы писателей возобладала литература читателей
«Спотыкач» Сергея Юрского
Имперский август, или Песнь сверчка
Сюжеты
Глухой врач, который научился летать
Посреди людохода. Монолог уличного музыканта
Исторический факт
Карательная психиатрия. У её истоков стоял всё тот же Феликс Эдмундович
Свидание
Борис Жутовский. Сначала время встало в позу, потом - позировало ему

АРХИВ ЗА 2003 ГОД
96 95 94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 36 35 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

«НОВАЯ ГАЗЕТА»
В ПИТЕРЕ, РЯЗАНИ,
И КРАСНОДАРЕ


МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ


<a href=http://www.rbc.ru><IMG SRC="http://pics.rbc.ru/img/grinf/getmov.gif" WIDTH=167 HEIGHT=140 BORDER=0></a>


   

2003 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100