СИНЯЯ ЗВЕЗДА «ГОЛУБОЙ РОЗЫ»
В Инженерном корпусе ГТГ
— выставка Николая Сапунова, самого
мистического художника русского символизма
Мистика не в
трагической и нелепой смерти — 32-летний художник
утонул в Финском заливе в 1912 году во время
лодочной прогулки с Михаилом Кузминым, — а в том,
что смерть эта была предсказана ему в юности
итальянской гадалкой, и ее тревожное ожидание
Сапунов в течение десяти лет последовательно
переводил в живопись. Он был «синей звездой»
«Голубой Розы» — черпал откуда-то изнутри, как из
колодца, небесно-водный цвет. Это его имел в виду
Малевич, писавший о «голубом запахе» символизма.
Там, где у земных людей —
тень в складках драпировки, фон для натюрморта
или театральный задник, у Сапунова получается
омут. В «Натюрморте с автопортретом» (1910 — 1911),
где в синем углу среди цветов появляется лицо
художника, и вовсе заявляется авторский взгляд
из глубины, через толщу воды и патину времени. Та
же синева проглядывает сквозь барочную лепнину
комнаты Журдена на декорации к
«Мещанину-дворянину» и в кутерьме вокруг
обезумевшей «Карусели», играет в зеркальном боку
перламутровой вазы и струится в платье Турандот.
При всем экзистенциальном
фатализме Сапунов совсем не депрессивный
художник. Карнавальная стихия его «Каруселей»,
бурлескные кабаки и ярмарки, тающие от нежности
балерины и притворяющиеся гобеленами пейзажи
смотрятся чуть ли не самым жизнеутверждающим
вкладом в общую эсхатологию Серебряного века.
Никто не писал цветы с таким увлечением и
многозначительностью — и как природу в
натюрморте, и как изображение музыки, и как
декоративный мотив. Голубая роза с обложки
каталога выставки 1907 года, ставшая знаком
содружества художников (Сапунова, Судейкина,
Сарьяна, Павла Кузнецова), конечно, его.
Да и когда было грустить?
Сын купца, владевшего свечным заводиком, в
тринадцать лет пришел в Московское училище
живописи, ваяния и зодчества. Руку ему ставили
Пастернак и Левитан, покровительствовали Серов и
Коровин, в свою студию принял Мамонтов… В 1902 году
по приглашению Дягилева Сапунов участвует в
выставке «мирискусников», потом будет «Голубая
Роза», и в этот же период начинается
декораторская работа в театре — от «Смерти
Тентажиля» Метерлинка, через блоковский
«Балаганчик» до незаконченной «Принцессы
Турандот» главной темой творчества будет театр,
а любимым режиссером — Мейерхольд.
Не театр привнесен им в
живопись и не искусство на сцену — просто рама
заканчивается раньше рампы. Растворилась в
голубоватой дымке граница между сценой и
театрализованной жизнью, между спектаклем,
кабаком и каруселью — потому что художник не
наблюдатель, а соучастник, и антракта не будет.
Театральная живопись Сапунова — самое
выстраданное доказательство потасканного
афоризма Моэма.
Сапунов был
баловнем судьбы — чтобы потом почти век его не
баловали вниманием. Нынешняя экспозиция —
первая персоналка музейного уровня, а до этого
Сапунова показывали только два раза — по
инициативе друзей через пару лет после смерти и
во время оттепели благодаря деятельным
энтузиастам. Как и Судейкин, Сапунов не
вписывался в прокрустово ложе советского
искусства.
Из такой эффектной
биографии очень легко куется миф — тем выше
заслуга кураторов, которые избежали соблазна
«украсить» академическую выставку и в то же
время отказались от хронологического подхода. Из
нескольких музеев привезли отменные работы:
неожиданно яркие этюды и мрачные пейзажные
композиции раннего периода, портреты и
натюрморты, театральная живопись и графические
эскизы костюмов — раритет, ведь Сапунов не делал
ни набросков, ни подготовительных рисунков.
Здесь вся «московская
гофманиана» — как назвал Эфрос поразительный
сплав элитарного и массового, царивший в салонах
обезглавленной столицы и на картинах Сапунова:
эстетизированный лубок и послевкусие модерна,
поэзия символизма и ярмарочные гуляния. Ни до, ни
после живопись не умела так искусно имитировать
гобелен, и ни у кого больше не хватало смелости и
элегантности прививать западный декоративизм
древнерусской иконе.
«Голуборозовцы»
обставляли свои выставки не менее затейливо, чем
современные кураторы, — все происходило среди
изысканной мебели, живых цветов и эффектных
портьер, под музыку Скрябина. Только у них в
отличие от наших галеристов еще и хватало вкуса
не превращать обстановку ни в эзотерическое
действо, ни в светский прием. Как отзывался,
например, о выставке «Голубая Роза» Сергей
Маковский: «Светло. Тихо. И картины — как
молитвы… Так далеко от суетной обыденности
европейских Сецессионов и от будуарной
элегантности выставок Дягилева».
Третьяковке такие
ухищрения не нужны. Все доморощенные средства по
сгущению ауры с блеском заменила Ида Гофман —
искусствовед, автор монографии о «Голубой Розе»
и куратор выставки. Страстно-аналитический
рассказ о символизме Сапунова заворожил
вернисажную публику — и камеры, совсем не
балующие своим вниманием искусствоведов, не
могли оторваться от исследовательницы —
величественной фигуры в сиреневом. Дамы, словно
вышедшей из голубой дымки окружающих картин.
Наталия САВОСЬКИНА
27.11.2003
|
